Любить и помнить [Демоны прошлого] - Вера Кауи

– Мне надо привыкнуть к тебе в новой ипостаси, – сказал он наконец. – Я привык к тебе прежней, принимал все как должное. Видно, ошибался. Теперь мне это понятно. Мне давно не четырнадцать. Я знаю, что речь идет о большем, чем киношный мелодраматизм. Может, ты расскажешь мне свою историю еще раз, по-другому? Сейчас в моде иное кино – черно-белое, реалистичное, невыдуманное. Ты, конечно, не обманывала меня, я не это имею в виду. Но... Теперь ты можешь все сказать без обиняков, напрямую. Я достаточно взрослый, чтобы все понять.

Он сделал ударение на слове «все».

– Это было бы полезно. Чем больше я буду знать, тем проще мне будет понять.

– Разумно, – согласилась Сара.

– Наконец-то сподобился сказать нечто разумное! В первый раз за целый день.

– Понятно. Ты хочешь, чтобы сошлась вся головоломка?

Джеймс улыбнулся.

– Мне не очень нравится твое сравнение, но если угодно... В общем, хочется, чтобы все стало на свои места.

– А что, у всего есть надлежащее место?

– Вот и расскажи – посмотрим. Я одно знаю наверное: есть вещь особого рода, которая превратила мою дорогую мамочку в сексуальную леди, которая пугает меня до смерти. Я совсем сбит с толку. Я же такой тебя никогда не видел. Ты будто родилась заново. Как Спящая красавица.

Он перехватил ее взгляд и понял, что опять чем-то поразил ее.

– Я снова сказал что-то не то?

– Это первые слова, с которыми обратился ко мне твой отец.

– Ну надо же! Вот об этом и расскажи. Что вы говорили друг другу? Что в нем было особенного? Что ты почувствовала? Расскажи про то время, про место, про того мужчину и ту женщину – про все то, из чего складываются человеческие отношения. Мне ведь пока известно только одно: он причастен к моему рождению. Но почему так случилось, мама, милая? Почему? Почему именно он? Почему ты? Я не из праздного любопытства спрашиваю, не потому, что мне хочется залезть в чужую постель. Мне не исповедь нужна, но те подробности, о которых ты не могла сказать мальчишке...

– Ну что ж, – начала она. – Я встретилась с ним здесь, в Парке, возле греческого павильона, августовским днем 1943 года. Я тогда часто приходила на это место.

– Вот почему ты так его любишь. А я-то все думал – почему.

– Да. Он лежал на траве и спал, и мне стало ужасно неприятно, даже противно. Это было мое место, и никто не имел права тут раз леживать...

Она рассказала ему все без утайки, во всех деталях, которые врезались ей в память. Это был живой, страстный рассказ.

Он не прерывал ее ни словом, слушая с глубоким и жадным интересом. Рассказ длился долго, и он впервые в жизни видел перед собой не родную и такую знакомую мать, а женщину, которая открывала потаенные уголки души и чувства, о которых он не подозревал. Будто белый холст на его глазах покрывался рисунком, закрашивался красками, наполнялся деталями, волнуя мысли и насыщая взгляд. И в Джеймсе росло желание увидеть своего отца.

– Выходит, тебе здорово повезло в жизни? – спросил он, когда Сара закончила рассказ.

– Несказанно.

– Несмотря на то, что потом последовали годы страданий...

– Об этом остается только пожалеть.

– Но он наконец все понял? Он тогда тоже был молод, немногим старше, чем я теперь, хотя шесть лет – срок большой; и еще была война, и он был на грани жизни и смерти... Похоже, что он... необыкновенный человек.

– Так и есть.

– Ты очень уверенно об этом говоришь.

– Потому что не сомневаюсь.

– Сразу видно. Я уже говорил – ты вся просто засияла... а сегодня даже сверкаешь. – Он вздохнул, но не страдальчески, а завистливо. – Мне не терпится его увидеть, – признался Джеймс. – Прежде я хотел этого из любопытства или из чувства долга. Хотел удостовериться в том, что он именно такой, как я Думаю. Но я вижу, он совсем не тот, каким я его себе представлял. И мне ужасно хочется с ним познакомиться. Если он такой необыкновенный.

Он бросил на Сару взгляд из-под ресниц – точно такой, каким смотрел Эд.

– Я понял еще и то, что имел в виду па, когда говорил, что многим тебе обязан. Кстати, а он-то про па знает?

– Да.

По губам Джеймса пробежала улыбка. Он наклонился и взял мать за руку.

– Прости, я утром наболтал глупостей. Насчет цивилизованности и всякого такого. Если бы у меня хватило ума, я сообразил бы, что ты не могла потерять голову из-за олимпийского чемпиона по плаванию.

Сара рассмеялась и сжала его руку.

– Ой, Джеймс, у вас даже шутки одинаковые!

– Ты еще больше разожгла мое любопытство. Он встал, подошел к изголовью и поцеловал ее.

– Спасибо за рассказ. – Он улыбнулся улыбкой Эда. – Я тоже научился читать между строк.

Он стоял, держа ее за руку, необычно серьезный.

– Как должно быть здорово, когда тебя так любят, – с завистью сказал Джеймс.

– Правда. И быть способным так любить – тоже.

– Ты, наверно, создана для него? Джеймс сказал это без горечи.

– Да.

– И наоборот?

– Да.

Он без улыбки смотрел на мать.

– А как же па?

– Он по-прежнему нуждается в нас с тобой.

– Сколько времени у нас в запасе? Ты можешь сказать всю правду.

– Каждый день – подарок. Он смертельно устал, сердце ослабло. Операции отняли у него все силы. Каждый взмах ножа отрезал кусок жизни. Может быть, он протянет три недели, может быть – три месяца. Словом, надо быть готовым ко всему.

– А это возвращение... оно никак не связано с...

– Нет, – твердо ответила Сара. – Он понятия не имел о состоянии Джайлза. Вернулся только из-за меня, одной меня. Но я рада, что он приехал, Джеймс, потому что сейчас он мне нужен как никогда. Конечно, у меня есть ты, ты – источник моих сил и бодрости, но не все ты можешь мне дать. Понимаешь, к чему я клоню? Эд всегда помогал мне жить, придавал силы. Силы, чтобы поддерживать Джайлза. Но, зная, что он здесь и я могу опереться на него, я становлюсь достаточно сильной, чтобы выдержать эти последние месяцы.

Джеймс кивнул.

– Понимаю.

Сара ободряюще улыбнулась сыну. ^ Вот увидишь, как нам это поможет. Познакомишься с Эдом и сразу многое поймешь. Джеймс снова наклонился и поцеловал ее.

– Надеюсь.

У двери он задержался и, обернувшись, ласково улыбнулся матери. – Приятных сновидений.

Джеймс Латрел остановился перед дверью и набрал в легкие побольше воздуха. Надо было нажать кнопку звонка, но рука так дрожала, что он не мог с ней справиться. В горле стоял тяжелый ком, сердце бешено стучало, отдаваясь в висках.

Он выбрал для визита ранний вечер, надеясь застать хозяина наверняка. Он приехал без звонка, рассчитывая получить фору за счет внезапности. Выжидал в стороне от входа в дом и, увидев, как подъехал длинный бронзового цвета «Форд», из которого вышел мужчина в синей военной форме, отсчитал еще десять минут и последовал за ним.